***
***
***
***
В апельсиновых маршрутках едут люди по проспектам,
все одеты аккуратно, как морские капитаны.
Лица их полны отваги и задумчивого счастья.
Я стою на перекрестке, наблюдаю без участья;
не умею ненавидеть, но любить не в силах тоже.
Если я глаза закрою, в мысли сразу лезут рожи.
Мое тело - продолженье подсознания в пространство -
так доверчиво прекрасно, что охота дать по уху,
чтобы впредь себе не мнило неизвестно что от скуки.
В общем, все вокруг – сансара, иллюзорная наёбка.
Входит Йосиф Александрыч, на плече висит двустволка;
ветер треплет беспощадно зеленеющую липу;
не меняя скорость бега и размеренность дыханья
дева ранит неумело поседевшего сатира;
память тщится взять за горло ускользающее время;
а маршрутки продолжают бесконечное движенье.
В них расставлены рядами, как в таблице умноженья,
и обтянуты кожзамом неудобные сиденья.
Подниму повыше руку, и меня на быстрых крыльях
унесут, гремя рессорой, в неизведанные дали.
Только мелочь из кармана перейдет в карман шофера.
апрель 2009.
Не было ни Вадима с Таней, ни Вани с Зиной.
Было лишь время, упругое, как резина.
И у соседей сверху ссорились в сериале
актеры, которые в этот момент мечтали
о прибавке и двинуть в Египет в длинном аэроплане.
И чтобы Иван не ушел к Татьяне.
А время тянулось. Время б тянулось даже,
если бы были Вадим с Зинаидой, а не было - Ани с Пашей,
квартиры, обоев, соседей, телека и актеров.
Время бы шло все равно, как скорый,
в котором Ваня ехал домой и глядел в окошко.
Мелькали деревья. И дребезжала ложка.
апрель 2009.
поздно копаться искать чернила и лить слезу
время летит стрелою февраль растаял
стоит вздохнуть и видишь себя далеко внизу
сгорбленной точкой которая исчезая
как и положено точке мозолит глаз
март никого не щадит ни меня, ни вас
март 2009.
порой проснешься до рассвета среди предметов темно-серых
лицо в пощечинах подушки лежит с открытыми глазами
из обветшалых сновидений бегут чужие человечки
червяк с холодными ногами еще надеется укрыться
от яви ватным одеялом
но к горлу ужас подползает неотвратимо как будильник
1 августа 2008.
Впечатления
Я завел этот журнал, чтобы записывать впечатленья.
Записывать впечатленья. Записывать впечатленья.
За впечатлением номер один, впечатление номер два.
Впечатленья, впечатанные в печаль.
Впечатленья, возникшие вследствие личного безразличья.
Впечатленья, возникшие вследствие нечеловеческого веселья.
А так же вследствие затяжной череды бесконечно тоскливых дней,
похожих один на другой как девочки-близнецы из недавнего сновиденья.
Впечатленья, не имеющие никакого смысла. Ни для кого.
В том числе для меня.
Я завел этот журнал, чтобы записывать.
Список впечатлений тянется, как забор,
убегающий вдаль и дальше - за горизонт - на чьей-то
удивительной фотографии. Абсолютная перспектива,
выверенные линии; взгляду не за что зацепиться и он,
послушный замыслу автора,
катиться по картиной плоскости, точно бильярдный шар,
но не находит лузы.
Впечатленья. Порой становиться слишком страшно,
и я впиваюсь побелевшими от напряжения пальцами в край стола;
мне кажется, именно в этот раз я не выдержу.
Длинный собачий вой выплеснется, как молоко из чашки.
Удивленные лица закачаются белыми пятнами на краю
видимого пространства.
Поверхность стола оказывается гладкой, холодной
и неожиданно нежной на ощупь.
Еще одно впечатленье, достойное быть записанным в мой журнал.
30 мая 2008 г.
Сны
Придут к тебе, усядутся и ждут.
Уже пришли, сидят вокруг и ждут.
А ты лежишь и смотришь в потолок,
и видишь там – уже пришли, сидят;
и ты лежишь, укрывшись до ноздрей.
Потом не выдержишь, захочешь закричать.
- Ну, что же вы? – захочешь закричать.
Но вместо этого, беззубый и немой,
как одеялом, связанный собой,
со взглядом, намертво прибитым к потолку,
лежишь и смотришь, как они сидят.
22 сентября 2007 г.
Идешь, идешь, глядишь, идешь, приходишь.
Пришел и сел. Сидишь, сидишь, сидишь.
Встаешь, идешь, глядишь, идешь, садишься.
Сидишь, сидишь, сидишь, сидишь, встаешь.
Идешь, идешь, глядишь, идешь, приходишь.
Пришел и лег. Лежишь, лежишь, лежишь.
И думаешь – «Ну, что ты всё приходишь?
Сидишь, стоишь, глядишь, опять лежишь.
Всё думаешь, и думаешь, покуда
встаешь, лежишь, идешь, глядишь, сидишь.»
21 сентября 2007
Жизненно важные сообщенья
чаще всего передают впопыхах,
в ультракоротком диапазоне,
откуда-нибудь с Земли
Франца-Иосифа или хуже –
с дрейфующей к югу льдины.
Надежды уже не осталось – там, на материке,
сделанные в Китае приемники cходят с ума быстрей,
чем садится аккумулятор в замерзающей рации.
16 августа 2007
В ходе изнурительных перекрестных ночных допросов
наконец сознался. Сам себе. Во всем. Жду приговора.
Как бросившему курить всюду мерещатся папиросы,
мне снится спокойствие. Реки, долины, горы
топчутся в сновиденьях, сминая края ландшафтов.
Память – всего лишь воображенная нами карта,
украденная из сундуков мертвеца и забытая под кроватью.
- В камере, - замечает сосед, - от нее никакого толку,
поскольку она сохраняет то, о чем вам лучше не знать и,
вообще, удалить, в крайнем случае – положить на полку.
Он отворачивается взглянуть на свое отраженье в луже
и добавляет: - Кажется, жизнь становится с каждым днем все хуже.
июль 2007
Иногда он сгущается – невыразимый туманный ужас
геометрически идеальных парков, выверенных аллей,
брошенных у ледяных скамеек оберток от шоколада,
и настигает тебя полночным сердцебиеньем,
беззащитного под по простынями супружеской тишины.
«Что это?» - шепотом заданный самому себе
вопрос отлетает от стенки и падает на комод.
Но в ответ не слышно ни звука. Никто
даже не шевельнется в охваченной сном квартире.
Ты встаешь и обходишь комнаты. Поправляешь
одеяло рассыпавшей волосы по подушке
старшей дочери и на цыпочках, точно вор,
крадешься на кухню. Здесь, когда ты уже, зевая,
кидаешь погасший окурок в мусорное ведро,
становится невыносимо ясно - ответ придется
искать самому. И после этого до утра
с приглушенным шорохом с потолка
осыпается пыль сновидений, словно
наверху таскают тяжелую мебель или
исступленно совокупляются.
декабрь 2006
Пустота позади - повсюду следует за тобою,
точно рюкзак за туристом, хлопает по плечу
теплой ладонью, бормочет без остановки.
Раз начавшись, так продолжается день за днем -
иногда бормотанье может не умолкать часами,
но звуки почти никогда не складываются в слова.
Ты пытаешься отвернуться, глядишь вокруг,
видишь облако похожее на любой
предмет по твоему желанию. Видишь окно и ветку.
Лишь спустя много лет становится очевидно,
что важны не слова, которых не разобрать,
как ни прислушивайся, но голос.
сентябрь 2006
Если у вас есть пара свободных минут, добро пожаловать к Николаю -
в плохо обставленную двухкомнатную квартиру с просторной кухней,
с дочерью и женою, глядящими в телевизор. Проходите, снимайте обувь.
Пыльные хлопья тоски нехотя шевелятся под ребрами Николая,
пока он идет на балкон курить и думать о бедрах новенькой секретарши
и яркой обложке журнала «Плейбой», давеча виденного в киоске
во время прогулки с ребенком. Воскресное солнце спешит к закату.
В комнате телевизор невнятно бубнит о погоде и курсе евро,
и о том, что жизнь опять дорожает. Окурок бесшумно летит с балкона.
Мобильный настырно пищит в кармане – это любовница Николая
пишет ему эс-эм-эс. Но Николай не в силах пошевелиться.
Следя за полетом окурка, он неожиданно вспоминает
фигуру умершего отца, точно так же застывшую на балконе,
и мальчика рядом, который настойчиво дергает за рукав:
«О чем ты мечтаешь, папа?»
август 2006
Куда оно убегает,
бойкое и пугливое,
днем с безумною быстрой
стучащее в пластиковый пракет,
выписывающее счета,
прижимающее плечом
телефонную трубку к уху.
Телефоны затем и нужны -
слышать на каждом конце
провода гулкое и пустое.
23 июля 2006
Где же живет чудовище,
приходящее каждый вечер
в комнату, садящееся на стул -
выпить чаю и выкрить сигарету.
Возможно, даже наверняка,
оно теснится в новом шкафу
между дверцей и книжными корешками.
Но все-таки может статься,
оно скрывается где-то еще.
Например, у тебя под мышкой,
в ушной раковине, или даже
в твоей задумчивой голове.
4 июля 2006
Вот компьютер, вот - рука.
Жизнь, конечно, нелегка.
Напиши об этом строчку.
У меня есть сердце, почка,
кожа, мускулы, зрачок,
я прочту тебя, дружок.
Мы с тобой играем в прятки.
Здесь счета, налоги, взятки,
там холодный стол и плитка,
по щеке ползет улитка.
И от каждой сигареты
наземь падают монеты.
Ты не спишь, но видишь сны,
мы с тобой почти равны.
С горизонта облака
как безмолвные войска
нам грозят ночным кошмаром.
Что ты скрыл под одеялом?
Вот мелькают дни недели
в сумасшедшей карусели.
Входит призрак с погремушкой
почесать тебя за ушком,
положить на лоб ладошку.
Кто-то плачет понарошку.
В темноте мерцает мышка,
скоро нам с тобою крышка -
нас умоет теплый дождик,
ржа изъест железный гвоздик.
Вот компьютер, вот - рука.
Жизнь, приятель, нелегка.
2006
Вечер крадется в город, как в голову – мысль о смерти,
или как вор - в квартиру, где между книг в конверте
лишь пара купюр с портретами президента,
и брать больше нечего. Видимо, у момента
только одна судьба – исчезать навсегда из виду.
И закат краснеет, чтоб скрыть обиду.
2006
Писать легко, как пялиться в экран.
На пальцах отпечатки алфавита,
плюс двуязычье и для верности - стакан.
Жаль из пластмассы, и губа разбита.
Мелькают лица в темном октябре.
Я опытен, как кресла в кинозале.
Так, если речь заходит об игре,
я вижу кровь и кости под слезами.
С нетрезвых уст срывается туман,
и застит зренье сонному таксисту.
Бессильны щетки защитить экран
от бьющегося в лобовое смысла.
2006
Где-то на той стороне вселенной ты говоришь слова,
и они шныряют вдоль плинтуса, ныкаясь на раз-два,
заползают под мебель, падают вдоль стены
и толкутся в подвале, как резвые грызуны.
Потом пропадают из вида, прячась в заброшенный ходы,
полные тупиков, паутины, таинственной лабуды,
и ныряют под тротуары, покрышки, педали и каблуки.
Переплетаясь, они образуют немыслимые клубки.
Но, избежав всех ловушек, пивнушек, углов, узлов,
убегают под реки, туда, где на льду так хорош улов,
и дальше за океаны, что "застят слух",
заглотнув расстоянья, которые нужно с двух-
трех шагов. Но у всякого провода есть длина.
Ты говоришь - я вижу, как в трубку летит слюна.
2006
Свет мой, зеркальце, скажи,
сколько есть на свете лжи?
Я сотру её в пюре,
в знаки, символы, тире,
подчеркну карандашом,
и станцую нагишом.
- Ты кричишь, а я лечу.
Ты взлетаешь - я кричу.
- Хочешь новую игру -
ты взлетишь, а я умру.
И шумят как кошкин дом
электрички за окном.
Свет мой, зеркальце, солги.
Не видать уже ни зги,
и под ложечкой прохлада.
Что еще для счастья надо.
Обо мне солги чуть-чуть,
у меня в сознаньи муть,
и в зрачке туман клубится.
Как же мне не веселиться?
Обмельчал до дна душою,
то пою, то в голос вою,
то набычусь, то молчу,
там стучал и здесь стучу.
Где вы, звонкие синицы,
металлические спицы,
холостые пистолеты,
шпаги, луки, сандалеты,
тайны, камушки, картонки,
разговоры на продлёнке.
Ветка сливы за окном
вскрыта белым серебром.
Чуть темно - палят из пушки.
В небе плавают ватрушки.
Свет мой, зеркальце, гляди -
у тебя нет «впереди»,
«сзади», «сбоку», только плоскость.
Так и выглядит бесплотность.
Посмотри, вот легкий ветер
пыль несет с листвы и веток.
Я бы мог ее вдохнуть,
только жуть сжимает грудь,
и, не связаны друг с другом,
мысли бегают по кругу.
- Вот вам зуб и крест на пузе.
- Позаботились о грузе?
- Отлюбил ее в уме.
- Вроде жил, но как в тюрьме.
А теперь молчи, мой свет -
нас с тобой в помине нет.
Ты рассыпалось в осколки,
я стою на книжной полке,
лишь нечаянно, легка,
корешок толкнет рука.
2006
Как прекрасно быть везде -
в трубах, в воздухе, в воде,
в небе, в ветре, в проводах,
в мониторах, в головах.
Литься в стенах быстрым током,
плакать в сумраке глубоком,
хохотать при ярком свете,
в телефоне, на портрете.
2006